Конюс Георгий Эдуардович



Дорогой Георгий Эдуардович!
tl_files/kafedra istorii/konjus.jpg

В будущем сезоне я дирижирую в Петербургском музыкальном обществе 4-мя концертами. В 1-м или 2-м из них, следовательно, или в конце октября или в начале ноября мне, с Вашего позволения, непременно хочется исполнить очаровательную детскую сюиту... Я ужасно радуюсь, что буду играть Ваше обаятельно милое творение.                                                

                                                                                                                          Обнимаю. П. Чайковский
                                   
 (
Из письма П.И. Чайковского Г.Э. Конюсу)
                          23 июля 1893г.



класс Г.Э. Конюса
Саратовская консерватория 1914 г.


Когда обращаешься к периоду становления Саратовской консерватории, всякий раз поражаешься удивительному чутью первого директора С.К. Экснера на педагогический и музыкальный талант приглашенных им для преподавания музыкальных и теоретических дисциплин. Что ни имя - то яркая музыкальная величина: певец М. Медведев, пианисты И. Сливинский, М. Пресман, А. Скляровский, виолончелист С. Козолупов, трубач В. Брандт, тромбонист И. Липаев...

В ряду этих имен одно из первых мест принадлежит выдающемуся музыкальному ученому, теоретику, композитору и дирижеру, профессору Георгию Эдуардовичу Конюсу.

Родился Г. Конюс в Москве 30 сентября 1862 года в семье пианиста, композитора и музыкального педагога /француза по происхождению, увидевшего свет, между прочим, в Саратове/. Мать его - итальянка.  Предки их эмигрировали в Россию в начале XIX века.

В 1881 году Конюс поступил в Московскую консерваторию. Мечты о карьере пианиста-виртуоза пришлось оставить из-за болезни рук, и Конюс занимался на композиторском отделении у выдающихся музыкантов профессоров А. Аренского и С. Танеева. Его ученические работы очень внимательно и доброжелательно просматривал и П.И. Чайковский.

Денег постоянно не хватало, и Георгий с 14 лет вел репетиторскую работу, давая уроки фортепианной игры, теории музыки, французского языка и даже... математики.

С 1886 года он начал работать преподавателем в Московском Усачёвско-Чернавском училище, в Московской консерватории, затем еще в двух московских институтах: Екатерининском и Мариинском. Однако конфликт с тогдашним директором Московской консерватории В.И. Сафоновым «по поводу оздоровления правового строя в стенах консерватории», как отмечал сам Г. Конюс, вынудил музыканта покинуть консерваторию и принять должность преподавателя по классу свободного сочинения и теории музыки в Московском музыкально-драматическом училище Московского филармонического общества, где в 1902 году ему было присуждено звание ординарного профессора.

В 1905 году Конюс вместе с группой профессоров, требовавших автономии для музыкально-драматического училища, был уволен. Говоря о Георгии Эдуардовиче, нельзя не отметить его непримиримость к любым проявлениям несправедливости, от кого бы она ни исходила. Он сразу же бросался в бой, никого и ничего не боясь! Поговаривали, что в молодости Конюс даже дрался на дуэли.

Напомним, что в 1905 году политическая атмосфера в России была накалена до предела. Не остались в стороне и музыканты. 3 февраля петербургская газета «Наши дни» поместила постановление, принятое московскими  музыкантами: «Когда в стране нет ни свободы мысли и совести, ни свободы слова и печати, когда всем живым творческим начинаниям народа ставятся преграды, чахнет и художественное творчество». Подписали это постановление 28 музыкантов, среди которых были  Танеев, Рахманинов, Шаляпин, Гречанинов, Конюс и др.

Вынужденное отлучение от педагогической деятельности Конюс компенсировал сочинением музыки, работой в российских газетах в качестве музыкального критика и продолжением своих теоретических изысканий в области музыкальной формы.

Позволю себе привести небольшие выдержки из критических статей Г. Конюса, на примере которых явственно видны  и его эрудиция, и великолепное знание материала, точность характеристик, и, что также весьма важно, уважительный, благожелательный тон. «... В лице Скрябина мы имеем тип композитора-эволюциониста, далеко еще не сказавшего своего последнего слова, но уже и теперь, несомненно, стоящего в передовой фаланге современных композиторов».

«Из многочисленных исполненных им в своем концерте пьес бóльшая часть /ряд прелюдий, этюды, мазурки и др./ представляет собою законченнейшие образцы - иногда миниатюрные - поэтически тонкого, интимного, салонного стиля. В таких вещах Скрябин-пианист является неподражаемым исполнителем. Музыкальные вещи выливаются из-под его пальцев столь глубоко одухотворенными, что нельзя мечтать о лучшем исполнении.

Другие пьесы, как, например, Четвёртая соната Fis dur, олицетворяют собой Скрябина, от фортепиано ушедшего к оркестру. В названной сонате заложены замыслы чисто оркестровой грандиозности и мощи. Здесь желателен исполнитель с титаническими физическими данными, нужен пианист подавляющей силы. Поэтому четвертая соната в авторском исполнении не дает всего того, что духовно в нее вложено композитором...»/«Утро России», 15 декабря 1910 г./.

«... Особенно пришлось оценить мастерство Менгельберга... в Шестой симфонии Чайковского... Следя по партитуре, я был поражен двумя обстоятельствами: обилием совершенно как бы ново звучащих в ней подробностей, и в то же время полным совпадением этих - новыми казавшихся - деталей с подлинными, в партитуре стоящими указаниями Чайковского. Таковы, например, удивительно красивые «incalzandi» /ускорения/ во второй теме первой части или остроумнейшие «crescendi» на выдержанных нотах в третьей части. И то и другое обозначено автором, и сегодня в первый раз пришлось их заметить.

Лишний раз сегодняшний концерт убедил, что Виллем Менгельберг очень выдающийся художник, исполнения которого не могут не доставить даже блазированным /пресыщенным/ профессионалам глубокого эстетического наслаждения». /»Утро России», 19 декабря 1910г. 5-е симфоническое собрание Филармонического общества/.

«... Бакгауз - блестящий представитель того типа пианистов, у которых материальная сторона игры - тон, отчетливость, чистота, мощность звучания, механическая законченность в пассажах - на первом плане. И в этом отношении надо признать познакомившего Москву со своей игрой артиста за величину, действительно из ряда вон выходящую. Такую неутомимую силу, безукоризненную технику, такое подавляющее совершенство всех внешних сторон игры - редко, очень редко приходится слышать. И если бы музыкальные творения имели своим назначением удивлять слушателей, Бакгауза надо бы признать за пианиста несомненно удивительного.

Но в музыке Баха, Бетховена и Шопена за материальной оболочкой звука таятся  целые миры духовных откровений. И все это потустороннее остается за пределами доступного приехавшему к нам артисту, остается не охваченным, не понятым и не переданным... От безразличия пианиста к многотонной гамме душевных настроений слушателю делается не по себе, делается скучно...

Глядя на внешне привлекательный образ почти юного, поражающего цветущим здоровьем виртуоза, искренне хотелось бы для него обстоятельств, которые нарушили бы его душевное равновесие, взволновали его, принудили бы скорбеть, отзываться, вибрировать». / «Утро России» 11 января 1911г. Концерт Вильгельма Бакгауза/.

«... Метнер - одна из замечательнейших, выдвинутых последним десятилетием, музыкально-творческих фигур, выразившаяся пока в области преимущественно фортепианного композиторства... Сам собой, слушая Метнера, напрашивается оркестр. Тот факт, что образцово для фортепиано пишущий Метнер, первоклассный, чарующий своей игрой пианист, - чистая случайность.

Мощная же одухотворенность его таланта, присущий ему титанизм, несравненная изобретательность, красочность мыслей, наконец, своеобразная поэтическая прелесть, обволакивающая его звуковую речь в мельчайших ее оборотах, - все это признаки из ряда вон выдающегося необыкновенно крупного и разностороннего дарования к музыкальному творчеству вообще...

Как и вся многочисленная собравшаяся публика, я испытал от исполнения и от исполненного самое глубокое музыкально-эстетическое наслаждение. Художественная личность в составленной программе выявилась с такой цельностью, яркостью и привлекательностью, что из-под элемента суждения как бы ускользает почва...

Хочется выразить только свой восторг, свое глубокое, безусловное удовлетворение. Как от трех сыгранных сонат, так и от «сказок» и великолепного  Es-dur'ного «Дифирамба». / «Утро России», 9 марта 1911г. Концерт Н. Метнера/.

С первых же дней пребывания Конюса в Саратовской консерватории он активно включился в ее жизнь: на торжественном акте открытия консерватории 21 октября 1912 года под его управлением был исполнен его же «Гимн труду» для хора и симфонического оркестра.

Георгий Эдуардович проработал в нашей консерватории со дня открытия до 1920 года. Преподавал музыкально-теоретические дисциплины и свободное сочинение. Как вспоминает дочь Наталья, «отец был очень трудолюбивым человеком: как бы ни был он загружен, он умел организовать свой день так, чтобы хватило времени  на всё. Он вставал в 6 утра, чтобы поработать над очередной «книжкой», затем шёл в консерваторию. Там его ждали студенты, много времени и сил он посвящал общественным обязанностям. Дома его опять ждали ученики, и день завершался опять работой над «книжкой».

То, что дочь Конюса назвала «книжками», было делом всей его жизни. Ещё до Саратова, в Москве, вышло несколько учебников Г. Конюса по элементарной теории музыки, гармонии и инструментовке, и по сей день не потерявших своей значимости.

Но Конюс не был бы Конюсом, если бы ограничивал свою деятельность лишь написанием «книжек», сочинением музыки, преподаванием и дирижированием. Ему до всего было дело. Известно, что Конюс вместе с профессором М. Медведевым сделал все возможное, дабы дать возможность поступить в консерваторию бродячей певице «Кате-шарманщице», как ее называли в Саратове. В дальнейшем певица эта - обладательница великолепного меццо-сопрано Фатьма Саттаровна Мухтарова, закончив консерваторию, пела на многих российских сценах, где ее партнерами были Шаляпин, Собинов, Козловский. Ей было присвоено звание Народной артистки Азербайджанской ССР.

После революции 1917 года по решению художественного совета консерватории Г. Конюс в течение полутора лет исполнял директорские обязанности, а в 1920 году его переводят в Москву, где он вначале работает в Главпрофобре, а с 1922 года - в Московской консерватории.

В XIX и начале XX веков произведения Г. Конюса были широко известны в России. Начиная с 1886 года, когда под управлением С. Танеева в Москве прозвучала его Увертюра для симфонического оркестра, сочинения Г. Конюса все чаще стали звучать в Петербурге, Москве, а затем и в других российских городах. Во время первой гастрольной поездки на пароходе по Волге в 1910 году оркестр С. Кусевицкого впервые познакомил саратовцев с музыкой Г. Конюса. Была исполнена его симфоническая картина «Лес шумит» /по В. Короленко/. Известно, что это произведение, как и Сюита для оркестра и хора «Из детской жизни», вызвало горячее одобрение П. Чайковского:

«Вчера, 25 февраля (1893 года), в сфере московской музыки свершился факт, который мне хочется отметить как можно осязательнее. В концерте в первый раз была исполнена сюита «Из детской жизни» соч. Г. Конюса, молодого композитора, и прежде уже заявившего себя с наилучшей стороны, но на этот раз высказавшего такую силу таланта, такую глубоко симпатичную и оригинальную творческую индивидуальность, такое редкое сочетание богатой изобретательности, искренности, теплоты, с превосходной техникой, - что этому молодому человеку можно предсказать великую будущность... Я же ограничусь только выражением горячей благодарности высокодаровитому автору за минуты истинного восторга...»

Только внезапная смерть П.И. Чайковского не позволила ему исполнить сюиту Г. Конюса в Петербурге.

Всего же Г. Конюсом было написано 45 опусов, включавших помимо симфонических произведений балет «Даита», шедший в Большом театре, почти 50 романсов и песен, свыше 60 фортепианных сочинений, концерт для контрабаса и др.

В биографическом очерке, принадлежащем перу самого Г. Конюса, в котором он оригинально говорит о себе в третьем лице, Конюс отмечает: «...Сделавшись неожиданно для себя обладателем новооткрытого формообразования, Конюс с 1900 года со всевозрастающим увлечением отдается музыкальной науке, освещая все новые и новые стороны таинственного самооформления музыкального организма. В течение 17/!/ лет Конюс анализирует найденные законы на примере громадного количества произведений /свыше тысячи/». Здесь и 48 фуг «Хорошо темперированного клавесина» И.-С.Баха, все сонаты и симфонии Бетховена, прелюдии, ноктюрны, этюды и баллады Шопена, Песни без слов Мендельсона и др. К сожалению, этот грандиозный труд был опубликован лишь частично. Рукописи хранятся в ГЦММК. Теория метротектонизма с первых же докладов Г. Конюса вызвала живейший интерес современников. А.К. Глазунов в 1923 г. отмечал: «После появления в свет знаменитого контрапункта строгого стиля С.И. Танеева я считаю труд Георгия Эдуардовича Конюса величайшим открытием в области процессов музыкального творчества».

О бесспорности редкого педагогического таланта Г. Конюса говорит даже простое перечисление некоторых имен музыкантов, известных во всем мире, учившихся у него: А. Скрябин, Н. Метнер, А. Гольденвейзер, Р. Глиэр, М. Мейчик, Е. Бекман-Щербина, А. Гедике, Б. Хайкин, Т. Хренников, А. Хачатурян... Последний, вспоминая Конюса, писал: «... Как это важно, чтобы дружеское слово, согревающее и окрыляющее, было сказано именно в тот момент, когда художник - особенно молодой, начинающий художник - в нем нуждается! Для этого нужен большой такт, душевная тонкость и подлинная человечность - качества, которыми в полной мере обладал Георгий Эдуардович Конюс - музыкант, ученый, человек».

Умер Г. Конюс в 1933 году и похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.

В наши дни музыка Г. Конюса практически не известна не только кругу слушателей, но даже музыкантам-профессионалам. Да и может ли быть иначе, если его сочинения не переиздаются? Лишь в 1985 году «Советский композитор» напечатал малую толику его детских и юношеских пьес для фортепиано, представляющих значительный интерес, но в основном для педагогов и учащихся музыкальных школ.

В преддверии 100-летия Саратовской консерватории и 150-летия Г.Э. Конюса в глубине души все же теплится надежда на воскрешение из небытия лучших творений этого большого музыканта, отдавшего Саратову часть своей жизни, способствующему становлению третьей консерватории в России, давшему путевку в музыкальную жизнь многим талантливым музыкантам.

  Профессор В.Е. Ханецкий